Комната Аарона всегда была его убежищем. Научной лабораторией. Или свалкой — в общем, смотря как посмотреть.

Мама и бабушка капитулировали перед уборкой, еще когда ему было десять — неважно, как героически они выстраивали его книги ровными рядами в шкафу, как заботливо раскладывали тетради по стопкам школьных предметов и оттирали от пыли стол — через два дня комната магическим образом регенерировала обратно в состояние первичного хаоса. Тетради нарастали друг на друга обратно в наклонные башни, книги возвращались на пол у кровати, чашки начинали толпиться на краю стола и подоконнике, а учебники по тригонометрии и биологии неизбежно превращались в фундамент для распечаток статей по фонологии праиндоевропейского, конспектов, заметок и вырванных листов.

«Какая же помойка», — морщился даже младший брат, заглядывая в комнату. Аарон концепцию помойки не признавал.

Карта его сознания, перенесенная в физический мир, — вот, чем была его комната.

Куча одежды на стуле и кровати? Беспорядок на полках? Система естественной вентиляции и сортировки ношу/не ношу. Башня конспектов на тумбочке — действующий вулкан идей. Книга на полу у порога? Закладка для ума — напоминание вернуться к шестой главе.

Гора книг у кровати — стратиграфический слой текущих проектов. Верхний слой — переводы микенских рукописей, ниже — заметки по оскским надписям, в самом основании — черновик статьи о латинских заимствованиях в прото-германском.

Каждый слой, каждая стопка, каждая открытая книга, придавленная чашкой — последовательный срез его мыслительного процесса.

Там, где домашние видели грязь и беспорядок, Аарон видел собственную топографию, в которой прекрасно ориентировался. Ничего удивительного, что «какая же помойка» для него звучало так же абсурдно, как если бы археологу на раскопках сказали: «Ну и бардак, кинь-ка эти черепки в ящик».

— Вещи, Ронни. Хотя бы вещи с пола! — взмолилась мама, свесив голову через дверь и поправляя таз со стиркой на бедре. — Я не хочу краснеть перед Энни!

Ментальный календарь щёлкнул. Завтра. Тётя Энн, дядя Джеф, кузины. Целая делегация из мира нормальных людей. Аарон кивнул — движение, которое должно было означать «я услышал» или «я сделаю», хотя оба утверждения были ложью, и они с мамой это прекрасно знали. Хлопнула дверь, шаги растаяли дальше по коридору.

В комнату вернулась тишина.

Аарон откинулся на спинку стула, и взгляд его уперся в потолок, где все еще крепилась давно забытая светящаяся звезда — реликт из детства, который они клеили вместе с родителями. Тишина комнаты, обычно такая уютная, вдруг показалась ему гулкой, как пустой собор.
Возникла знакомая мысль: он был в этой комнате абсолютно один. Не в смысле «один в этих четырех стенах», — один в своем понимании этой комнаты. Мама могла смахнуть со стола и линейные таблички переводов, и его черновик по алгебре в один ящик, со вздохом «ну сколько можно копить этот хлам». Папа, желая сделать приятное, дарил крутую игровую клавиатуру, когда Аарон мечтал о годовом доступе к филологической базе данных. Братья тащили его на тусовки развеяться, не понимая, что его лучший отдых — это когда наконец-то сошлось правило умблаута в прагерманском. Они его обожали. Заваливали любимыми вещами, окружали заботой, защищали от задир в школе, хвастались его успехами перед роднёй. Они принимали его странности как погоду — что поделаешь, живем в таком климате; любили, гордились, даже восхищались, — но не понимали.

Не было в этом какой-то большой драмы, — Аарон обожал, принимал, любил, гордился и восхищался ими в ответ, и этот огромный сгусток чувств и был для него семантикой слова «семья». Никакой подростковой трагедии, никаких обид.

Просто иногда ему было немного… одиноко.

Еще недавно к одиночеству примешивалась огорченная уверенность, что в будущем мало что изменится, — потому что, как бы он ни хотел, никогда ничего не менялось. После детского сада он ждал младшую школу: ну вот, там будут дети, которые тоже любят учиться! Потом ждал среднюю: мама же говорила, что все повзрослеют, и уж точно кто-нибудь заинтересуется тем, чем увлечён он. К старшей школе Аарон просто перестал ждать, и, доучившись до выпускного класса, в университетское будущее смотрел без особых надежд. Школьный холл сменится на кампус того колледжа, который сможет себе позволить его семья, — все остальное останется точно таким же.

Съемки в других декорациях с тем же сюжетом.

Вот девушка из его класса, Сара, — она очень нравилась ему в восьмом, но он никогда не решался признаться, — улыбается, когда они сталкиваются в дверях класса. Он кивает, замирает, пытается подобрать правильную реакцию – улыбнуться в ответ? сказать что-то? – но окно возможностей захлопывается за долю секунды. Она уже отвлекается на чье-то приветствие.

Вот учитель истории, ожидая дискуссии, спрашивает: «Что вы чувствуете, глядя на эти фотографии войны?». Все молчат, делают многозначительные лица. Аарон чувствует лишь недоумение: какие именно эмоции здесь уместны? Скорбь? Гнев? Какой градус? Он видел даты, причинно-следственные связи, мог процитировать современников, но правильного «чувства» не находил и замирал, пока учитель, разочарованно вздохнув, не переводил взгляд на кого-то другого.

Вот ребята на перемене горячо спорят о вышедшем фильме, перебрасываясь цитатами и смеясь. Аарон стоит у шкафчиков, в метре от них, мысленно конструируя идеальный комментарий — он ведь тоже его смотрел, ему тоже понравилось. Пока он проверяет то, что скажет, на соответствие контексту (не слишком ли длинно? не прозвучит ли высокомерно?), спор перескакивает на музыку, круг спин смыкается, и он остается снаружи с невыпущенной в мир идеально сформулированной фразой.

Вот парень из футбольной команды, Майк, дружески толкает его в плечо: «Эй, профессор Райс, как там твои иероглифы?». Мозг Аарона за секунду анализирует: обращение по фамилии — дистанцирование, интонация — веселая, значит, шутка, физический контакт — демонстрация статуса, но не агрессия. Требуется быстрый, такой же шутливый ответ, но выходит только пожать плечами. Марк отворачивается. Диалог завершен. Миссия провалена.

Так что дело, конечно, ни в какой не комнате и не в бардаке. Это просто… стена. Дома она сложена из мягкой обивки любви и принятия, в школе — из гладкого, прозрачного, но непроницаемого стекла. Аарон мог с легкостью читать мертвые языки, но код общения с живыми людьми оставался для него шифром, — единственным, к которому у Аарона не было ключа.

Теперь на горизонте маячило университетское будущее, в котором не было ни малейшего обещания перемен.

И сейчас, пока мама внизу снимает занавески, чтобы их выстирать, папа заводит газонокосилку, — Аарон слышит шум из окна, — чтобы подровнять газон перед приездом гостей, а младший брат отправлен разбирать свой гитарный завал в гараже, — Аарону нужно сделать выбор.

Он снова опустил взгляд на стол. Никакого соглашения, которое бы здесь и сейчас определило бы его жизнь, перед ним не лежало, — даже после подписания NDA ему ничего не выдали на руки. Только визитка, по которой следовало позвонить.

Черный пластик. Серебристый рельефный логотип, и мысли Аарона, привычные к декодированию древних пиктограмм, в очередной раз за эту неделю переключились с текста на символ. Даже здесь он видел её — грамматику, зашифрованную в геральдике; сообщение, которое правительственные организации с их любовью к эмблемам и печатям, транслировали в мир.

Ключ — что ж, тривиально. Безопасность, контроль, — есть на эмблемах Секретной службы, ЦРУ и ФБР, так что ничего удивительного. Крылья — ну, Америка как она есть, от орлана на гербе никуда не денешься. Звезды тоже банальны — пестрят на всём, что связано с армией или разведкой. Но вот их количество... две. Строго по бокам. Это уже зацепка. Восток и запад? Известное и неизведанное? Агенты упоминали «иные принципы». Звёзды могли означать именно это: двойную юрисдикцию, работу на грани известного мира и того, что лежит за его пределами… Интерпретаций куча, можно гадать до бесконечности. Прямо спросить бы... но это было бы слишком просто, а они, кажется, ценили умение додумывать.

Вокруг скругленная надпись: «Управление немедленного реагирования».

Ниже — девиз. Латынь Аарон читал также легко, как английский; и, когда ему впервые дали визитку, понимание, что его приглашают не в АНБ, плотно поселилось под ребрами. Не было у обычных разведывательных структур таких девизов.

Мы идем во тьме, рассеивая мрак.

Словно испытывая его, агент Кейдж спросил, как переводится tenebras. Естественно, Аарон не купился — «тьма» в этом слове означало не просто отсутствие света. Первозданный хаос, изнанка мира, источник всего непознанного, — вот, что оно значило.

Об этом они и заговорили.

Естественно, эти люди думали, что это волнует его больше всего. О том, что он будет изучать; что сможет узнать и чего достигнуть; больше, чем любой университетский ученый; больше, чем любой другой лингвист. О познании и пределах знаний; о существовании невозможного в мире, где ты думал, что тебе известно всё.

Но дело было не в изучении языков, — он прекрасно справлялся сам; ни один учитель никогда не поспевал за ним. Не в возможности узнать больше, чем кто-либо еще; не было у Аарона каких-то великих исследовательских амбиций, ему просто нравилось заниматься тем, что ему интересно. Не в секретах и загадках для ума.

«Знаешь, самая большая ложь, которую тебе говорят, — что ты один такой, — вот, что сказал агент Моррис. — Это неправда».

Ты такой не один.

И это было обещанием перемен.

Вот, что на самом предлагали ему эти люди.

Шум газонокосилки за окном ненадолго стих. Внизу хлопнула дверь — брат вернулся из гаража. Обычный мир продолжал свой предпраздничный ритуал. Мир, в котором он навсегда останется «профессором Райсом» для парней из футбольной команды и «нашим гениальным чудиком» для тёти Энн.

И для того, чтобы что-то изменить, нужно всего лишь совершить самый простой и самый сложный в его жизни поступок — позвонить.

— Аарон Райс! — раздался снизу требовательный крик мамы. — У вас есть десять минут, молодой человек! Слышите меня?

— Да! — крикнул Аарон в ответ, не отводя взгляда от визитки.

И достал из кармана телефон.